PEOPLE MAKE THE DIFFERENCE

Я не считаю себя режиссером. Я просто ищу ответы на свои вопросы.

Виктор Немченко – неординарная личность. Являясь талантливым режиссером, таковым себя не считает. Его постановки кого-то приводят в неописуемый восторг, а кого-то повергают в шок.  За несколько дней до премьеры экспериментальной постановки “Лисистраты” мы встретились с Виктором и поговорили по душам. Режиссер рассказал нам об истоках своего вдохновения, о первом успехе, о закрытых спектаклях и “особых отношениях” с Министерством Культуры, а также о своём необычном детстве и юношестве.

Таежный Маугли. Моё детство прошло в тайге на Дальнем Востоке. Родители строили Байкало-Амурскую Магистраль, мы жили в вагончике. Я был человек-маугли. Всё, что я видел в нашем маленьком телевизоре – программа “Время”.

Первые репрессии. Однажды мать нашла у меня тетрадь в 40 листов, всю исписанную матерщинными стихами. В качестве наказания заставила всю ночь читать Пушкина. Тетрадь сожгла.

В семье никто не матерился, от отца ни разу не слышал бранного слова. Но мат так хорошо рифмовался. Повзрослев, я наткнулся на стихи Пушкина с ненормативной лексикой, и подумал, Мама, как ты была неправа.

Родители. У мамы было 6 высших образований. Все они в сфере инженерии и строительства. Всегда учиться ее отличительное свойство. Она уникум и феномен в этом плане. Помню, как ребенком таскала меня в Академгородок. Её страсть к науке частично передалась и мне.

В детстве я хотел быть хирургом. Мама часто хваталась за сердце.

Надо сказать, что более мудрого человека, чем моя мама, я в жизни, наверное, не встречал. Она никогда не навязывала своего мнения, я никогда не чувствовал давления с ее стороны.

Отец у меня был изобретатель, у него несколько патентов. Дома лежали всякие электромоторы. Он мечтал изобрести вечный двигатель. Иногда было невозможно попасть в ванную просто потому, что там стояло какое-то очередное приспособление, которое либо создавало волны, либо еще как-то взаимодействовало с ними.

Мы всё шутили, что папа однажды вылетит на этой ванной в космос.

На Жигулях “Копейке” мы с отцом проехали весь Советский Союз.  8000 км на Жигулях, которые отец на ходу мог собрать разобрать.

Благодаря ему проникся романтикой путешествий. Увидел Курилы, Сахалин, Дальний Восток. Он брал двухмесячные отпуска, и мы ехали, ехали.

Отец хотел, чтобы я был настоящим мужиком, поэтому у меня черный пояс по киокушинкай. Мама любила музыку, и я спокойно могу сыграть Баха. Дома шутили: “Витя, когда у тебя будут проблемы, ты всегда сможешь выйти на улицу с аккордеоном, и у тебя всегда будет на хлеб”.

Адский Темиртау. Когда БАМ наконец достроили, мы приехали в Темиртау. Мне было 15 лет.

То, что я пережил в Темиртау, для меня сродни ядерному взрыву. 

В меня стреляли. Били толпой.

История Витиной виньетки. Госэкзамен по аккордеону в музыкальной школе. Я в диком напряжении, должен играть в новой школе перед преподавателями, которые меня совершенно не знают. Вдруг ко мне подходит вахтерша и говорит: “К тебе друзья пришли”. И как-то мне ни ума, ни логики не хватило сказать себе, Витя, у тебя ведь тут нет друзей.

Выхожу во двор. Там стоит несколько пацанов, бросают мне спичечный коробок, я ловлю его. И они начинают меня диким образом избивать. Потом оказалось, что я где-то проходил, меня позвали, я ответил: “мне некогда” и пошел дальше – это и послужило причиной визита.

Меня повалили на землю, били ногами, пинали по почкам. Хорошо, вахтерша выбежала, подняла крик, они разбежались. Весь в крови, со сломанным носом возвращаюсь в школу.

Кое-как умылся. Всего трясет. Выхожу на сцену, играю им этого Баха. Ставлю аккордеон и ухожу, Мне сообщают, тебе поставили четыре. Я злой такой, почему четверка? Отыграл такую сложную программу. Говорят, тебе поставили четверку потому, что смотрел во время игры на клавиатуру. А я просто опустил лицо, чтобы не показывать, что у меня сломан нос и кровь течёт.

Но это полбеды, заходит фотограф. Говорит, сейчас будем фотографироваться на виньетку. И тут его взгляд падает на меня… Твою мать… Сейчас что-нибудь придумаем… Сажает так, чтобы на меня падал только контровой свет. Поворачивает всячески, чтобы хоть как-то скрыть следы побоев.

В итоге, у меня есть очень памятная виньетка выпускника музыкальной школы, Вити Немченко с распухшим носом и фингалом под глазом.

Пулевое крещение. Пришли как-то во двор к товарищу. Нас было трое. Попросили попить воды у девчонки, у ее парня вдруг возникли какие-то на этот счёт претензии. Он был явно поддатый и просто начал по нам стрелять. Так я получил пулю в ногу. 

Местные меломаны. Шёл по улице. Навстречу ехала машина на большой скорости, километров 70 в час. И вдруг из открытого окна чувак метает в меня виниловую пластинку. И она летит в меня на огромной скорости, ухо чуть не надвое. Я этот звук никогда не забуду.

В общем, в Темиртау практически не было ни дня, чтобы я не дрался. Я словно попал на войну.

Мне повезло, очень легко давались языки. И в 17 лет я поехал в Алматы поступать в КазУМОиМЯ. Сдал экзамены и поступил.

Но тут совершенно случайно, гуляя по городу, наткнулся на объявление о приеме в Немецкую Театральную Академию. Когда я пришел туда и увидел живых иностранцев, вопрос был решен.

В театральной Академии мне сказали, какой хороший немецкий ты привёз из тайги.

На вступительных экзаменах был конкурс от 30 до 40 человек на место. Что я там на экзамене вытворял такого, к сожалению, не помню. Мне повезло, меня взяли. Видимо что-то ещё во мне увидели, помимо немецкого. Родители говорили, что я всегда был артистом. (Смеется).

В Академии из нас не пытались сделать супер-актеров, педагоги стремились возбудить интерес к постижению психологии героев, их мотивов и поступков. Это оказалось для меня целым космосом. Я начал понимать, почему мой герой поступает так, а не иначе. Мог найти оправдание самым скверным своим персонажам. Все свое студенчество я и провел в этом экспериментальном поле постижения человеческой природы.

К нам приезжали педагоги из Германии, Австрии, Швейцарии и даже Африки. Они заразили нас вирусом свободы. Нас никак не ограничивали и не вешали ни на кого ярлыков, вот ты будешь актером, а ты режиссером. Мы сами решали, кем мы хотим быть. В этом сила европейского образования.

Первая Постановка. На втором курсе я решил поставить спектакль по Теннесси Уильямсу. Назывался он “Предназначено на слом”. Я взял двух своих сокурсников, парня и девочку. (Девочкой была Наталья Дубс, которая играет и в “Лисистрате “.)

Сцену всю выстлали белым покрывалом. Незадолго до этого я побывал на одном спектакле в Лермонтовском Театре, где сцена была заставлена мебелью. Мне хотелось уйти от этого нагромождения и сконцентрироваться на сути. В моем спектакле было только два актёра и всё. Остальное дополнялось звуком, шумами.

Простая камерная история. Но так случилось, что она сразу попала в репертуар. И прожила в нём четыре года. Первый блин получился не комом.

Кстати, для этого первого проекта я пригласил Толоконникова. Мне нужен был голос автора. И Толоконников, надо отдать ему должное, не отверг меня. Он пришёл и сильно вдохновил нас. Сам факт, что он согласился иметь дело с нами, восемнадцатилетними сопляками, уже примечателен.

Мой дипломный спектакль был на немецком. Объездили с ним 60 городов Европы. Это был такой стресс и счастье одновременно.

В 21 год я стал самым молодым главным режиссером государственного театра в СНГ.

В тот момент мы были с театром в Швейцарии. Никакой эйфории я не испытывал. Только чувство ответственности. Уже тогда начинались первые терки с Министерством Культуры. Мы очень отличались от тогдашней театральной среды в Казахстане.

“Стеклянный зверинец”. Все больше погружаясь в драматургию Уильямса, я стал изучать не только его работы, но и его жизнь. И тут стали проступать достаточно шершавые вопросы гомосексуальности автора. Конечно, это все нашло отражение в спектакле.

Спектакль считали провокационным. У меня там был голый актер. Сказали, вот Немченко принёс разврат и секс на сцену. Но, на самом деле, мне было на это плевать.

Честно признаюсь, мне до сих пор плевать на реакцию зрителей. Понесут ли меня на руках, наградят или запинают, что было неоднократно. Это не самоцель. Есть вопросы, на которые ты должен ответить. И процесс, в который ты должен погрузиться, чтобы получить эти ответы. Как правило, если ты ориентируешься на зрителей, то выходишь без этих ответов.

Дальше нас, вообще, так гнобили, закрывали с этим “Байконуром”. Говорили, мы вас всех пересажаем в тюрьмы.

Но сам факт, как люди реагируют на спектакль после, для меня не интересен. Театр для меня остаётся той возможностью, той лабораторией, в которой я могу получать ответы в первую очередь для себя.

В театре я разбираюсь с самим собой и, повторюсь, то, что я делаю в театре, я делаю не для зрителей.

И тут, конечно, может быть зритель, который скажет, было интересно и спасибо, что вы дали нам в этом поучаствовать. И может быть зритель, который скажет, нафиг ты это все сделал, будь ты проклят и, вообще, уезжай из страны.

“Фирлинг”. На самом деле, “Фирлинг” – больная тема. С этого спектакля я стал себя переоценивать.

У меня появилось ощущение, что я какой-то визионер, что я чувствую вещи, которые происходят в обществе, и совершенно точно их зеркалю в драматургии и режиссуре.

Честно говоря, этот комплекс меня и до сих пор преследует. Мне кажется, что каждый раз я делаю вещи, которые люди начинают ценить только лет через 10. К примеру, я сейчас запускаю проекты, которые придумал  8лет назад. И люди говорят, да, вот, сегодня именно это и нужно.

Так получилось, что я поставил “Фирлинг”, как раз за 2 месяца до теракта в Америке.

У меня было ощущение, что происходит какое-то военное нагнетание, что людей стравливают, что есть какая-то подмена фактов, что людьми манипулируют. И я тогда решил, что нужно высказаться о войне, о ее природе. И “Фирлинг” был интересен тем, что там, как раз такой персонаж, который извлекает выгоду из войны.

Это был знаковый для меня спектакль. Я ставил его, уже пройдя школу Вайля. У меня появилось огромное количество знаний. И вместе с ними чувство ответственности, и перед актерами, и перед автором, и перед самим материалом. И, наверное, именно тогда я и стал режиссером. До этого для меня всё было, как в тумане.

В спектакле было задействовано 23 человека. И это был один из моих первых музыкальных спектаклей. Ещё не мюзикл, но такой уже вполне музыкальный спектакль. В нём было 11 музыкальных номеров. Я тоже пел.

Потом был спектакль “Norway today”.  По Игорю Бауэршиме, швейцарскому драматургу. Тогда в Норвегии было колоссальное количество самоубийств среди молодёжи. Он написал замечательную пьесу про мальчика и девочку, которые встречаются в Норвегии, чтобы покончить жизнь самоубийством.

Затем я ушёл из Немецкого Театра, начались стычки с руководством театра. Меня называли низко моральным человеком. Будто я поднимаю темы, на которые не стоит говорить, и веду диалог со зрителем на языке подворотни.

И тогда я ушел из театра. Организовал свой собственный проект. Он назывался “Дикая Степь”. И в рамках этого проекта я сделал спектакль “Крутится-Вертится”. Там было задействовано 3 актера: казах, немец и русский.

После этого меня опять пригласили на пост художественного руководителя Немецкого Театра.

Затем мы позвали к нам из Ташкента Марка Яковлевича Вайля, режиссера из театра “Ильхом”. Вайль до сих пор для меня является основным ориентиром в режиссуре. Он мой самый большой учитель.

“Король Убю”

Мы с ним решили ставить “Короля Убю” Альфреда Жари. Это был интересный эксперимент, весь Немецкий Театр собрал свои пожитки и уехал на 2 месяца в Ташкент. Марк Яковлевич ставил этот спектакль сразу на два театра, на “Ильхoм” и на наш.

И когда мы привезли этот театр в Алматы через некоторое время нам его запретили.

Вся эта история притеснений –  про то, как ты не нравился какому-то конкретному человеку? Нет, хуже, это была система.

Просто, мы были большими хулиганами. Мы никогда не занимались высоким искусством, мы никогда не стремились заработать много денег, стать модными. Мы всегда были хулиганами.

Ведь для нас что было главным, взять тему, которая всех реально волнует, попытаться ее развить, и дать какие-то ответы.

В “Короле Убю” было много хулиганского потому, что мы занимались природой власти. Представь, ставится сундук с золотом в двухстах метрах от людей, и они в грязи и дерьме должны бежать за ним. Автор заложил сильную сатиру в эту историю. Получилась очень не политкорректная пьеса, кто-то пытался проводить параллели.

При этом нельзя забывать, что Немецкий Театр был государственным. И этот червяк свободы, который не давал нам покоя, конечно, мешал соответствовать государственному формату.

Основные неприятности начались именно с “Короля Убю”. Нам запрещали, а мы его всё равно играли.  В итоге спектакль закрыли по совершенно нелепым техническим соображениям. Несоответствие техники безопасности…

Государственный театр подразумевает выполнение государственных резолюций. Государственная стратегия может, и, наверное, даже должна отличаться от воззрений свободных художников. Наша Проблема была в том, что мы были свободными художниками в государственной машине. И совершенно естественным образом это все в конце колоссально взорвалось.

Хотя при этом мы сами финансировали свои постановки. Всё что, в нас было от государства, это Электричество и Крыша над головой.

Потом, когда надо было прорабатывать новую концепцию театра – зачем он, вообще, здесь нужен, если немцев здесь уже не осталось, мы придумали концепцию культурного моста между Европой и Азией. Мы стали приглашать сюда драматургов из-за рубежа, чтобы они приезжали и писали о Казахстане.

“Байконур-1”.  Первым, кого мы решили к себе пригласить, был Алексей Шипенко. Мы встретились с ним в Берлине, в кафе “Пушкин”. Выпили водочки, поели пельменей, хорошо пообщались. И в итоге, договорились, что он приедет к нам и напишет пьесу о Казахстане.

Мне кажется, Шипенко один из самых интересных современных драматургов. Он постоянно экспериментирует. Пишет на русском, немецком и английском языках. Сочиняет музыку.

Весь “Байконур”, по сути, состоял из массы концепций, которые не устраивали чиновников. Нам вменяли, что на сцене был мат, физиология. Там были фантастические сцены, где Китай захватывает Казахстан.

Как приняли спектакль простые зрители? Были какие-то демонстративные вставании и уходы посреди спектакля? Нет. Наоборот, зритель был благодарен, что театр выводит на сцену живые образы, которые узнаваемы, и пришли из реальной жизни. Тогда это было действительно что-то инновационное.

Театр “АртиШок” был вдохновлен в какой-то мере и нашим примером. Они тоже ушли и стали самостоятельным театром. Потому, что желание быть свободными, говорить о том, что реально волнует, очень заразительно.

Мы выезжали вместе с Шипенко в степь, беседовали, я рассказывал ему о Казахстане. По сути, “Байконур” мы писали вместе. Я давал ему какие-то ориентиры, придумал сюжет, основную линию. Он сам из Украины, в Казахстане был впервые.

Ты считаешь, что за 2 месяца пребывания в чужой стране, можно прочувствовать ситуацию? Конечно. Ситуацию можно прочувствовать и за один день.

Потом у меня был очень интересный опыт незаконченных проектов. Просто, куча незаконченных проектов. Вот, один пример. Меня пригласили в Алматинский ТЮЗ. Я предложил поставить “Команду” Александра Вампилова. Cделали только первый акт, пришёл худ. совет и закрыл постановку.

“Байконур-2”. Мы пригласили Анну Лангхофф. Это дочка Господина Лангхоффа, который управлял в Германии “Дойче Бюне” при Бертольдe Брехте. Вместе с Алексеем Шипенко они написали вторую интерпретацию “Байконура”.

Это уже был наш тотальный Протест. Мы как бы говорили, ничего вы нам не запретите, мы будем делать и дальше, то, что мы хотим, и даже больше. На самом деле, это уже было та пена у рта, о которой я говорил раньше. Снова начался конфликт. Я понимал, либо мне нужно идти на эту войну и не оставить тут камня на камне, либо искать себя в чём-то новом. Учитывая, что мне намекнули про два варианта событий: или залечь на дно, или за решетку.

Насколько реальна была угроза попасть за решетку? Не знаю, насколько реальная, я проверять не стал. (Смеется).

Мне по-прежнему хотелось заниматься режиссурой. Но я так устал ходить в Министерство культуры. Я так устал от этих людей в черном, от этих постоянных, что можно и нельзя. 

Залечь на дно в “Saatchi & Saatchi”. Так что, честно говоря, я был только рад попасть в рекламу, где были внятные задачи, которые мы внятно решали, и получали за это внятные дивиденды. Я устроился в английскую рекламную компанию “Saatchi & Saatchi”, которая в свое время привела к власти Маргарет Тэтчер. Компания специализировалась на политических технологиях. Вместе с тем, они вели и большие бренды такие, как “Procter and Gamble”. Я туда пришёл, совершенно ничего не понимая в рекламе, и коллектив мне очень помог.

До “Saatchi & Saatchi” у меня ничего не было. Все, что я зарабатывал, тратилось на очередные проекты. Здесь же я получал баснословные деньги. Мог позволить себе билеты куда угодно.

Стал много путешествовать, много летать. Эти путешествия часто были довольно смешными. Я мог, к примеру, слетать в Кустанай на выходные и просто погулять по городу. И, на самом деле, это огромный кайф чувствовать такую свободу.

Я занялся скайдайвингом. Совершил в общей сложности около 30 прыжков с парашютом. Каждый прыжок – это такой огромный выброс адреналина. 3000м высота. Порядка двух минут свободного падения. Невероятный кайф.

Увлекся конным спортом. У меня был самый высокий конь в Казахстане. 175 см. Купил его у Господина Ташкевича. На Бутаковке есть конюшня. Там я и увидел этого потрясающего коня. Он был похож на динозавра. Огромный такой чувак, у которого голова была от моей головы до моего колена. У него огромные глазища и он весь чёрный. Я, когда обнял эту морду, понял – надо брать. Звали его Магар. Когда я его купил, назвал Zigger. Виктор. Победитель. (смеется)

Правда, потом я узнал, что эти габариты не так уж и хорошо. Потому, что он не выдерживает своего огромного веса, и для конного спорта это не очень.

К сожалению, из-за травмы при падении с байка пришлось оставить конный спорт.

Твой первый мотоцикл? Первый мотоцикл был “Иж Планета Спорт”. Отец мне всегда запрещал это. Говорил, мотоцикл – для самоубийц.

Работа в рекламе – это пересаживание из одного кресла в другое. У меня был Mercedes С класса. Сам понимаешь, мне нужно было каким-то образом просыпаться. И я купил Хонду R600 “Fireblade”.

Мотоциклы у меня были всегда спортивные. Чоппера никогда не было. Потому, что ты летишь на мотоцикле, как на пуле, а на пуле, как на чоппере, не посидишь.

Максимальная скорость, которую ты развивал на хонде? 280 км в час. Это такая история моего отношения с тестостероном, моих отношений с судьбой.

Сейчас у меня скромный байк. Уже два ребёнка, надо поспокойнее, сам понимаешь.

Байк для меня тоже разновидность Свободы. Когда я поехал в Индию, я приехал на Гоа, там мне показалось всё каким-то скучным, я понял, что я не буду здесь штаны просиживать. Взял в аренду байк и проехал на нём всю Индию. Это путешествие, которое доставило мне столько счастья. Также я проехал на байках 8 островов Таиланда.

В рекламе я столкнулся с интересными технологиями. В рекламе появилась техника. Компьютерная графика. Появился чрезвычайно интересный опыт съёмок. Появилась мультимедиа.

Здесь сказать, что вот теперь я обладаю полным знанием, просто невозможно. То, что ты так хорошо знал вчера, сегодня, ссори, убогая отсталая фигня.

Рекламное дело помогает мне держать руку на пульсе, быть всегда в курсе новых решений, понимать, на каком языке сегодня говорить со зрителем.

Твой самый коммерчески успешный проект? Как ни странно, самой коммерческой работой для меня стала работа актером. Я снялся в одном немецком сериале, в котором получал 3000 евро в день.

Повод для гордости только финансовый, или еще и роль интересная получилась? Это был полный шлак.

Самый трудный спектакль, который ты ставил? Они все трудные.

Могу сказать какой спектакль был самым легким. Это форум сторонников партии Отен.

Самый сложный музыкальный спектакль? Наверное, это “Побег из Морга в Хабаровске”. Он, правда, пока ещё состоялся только наполовину.

Мы только закончили репетицию первого акта, а в Министерство Культуры уже написали жалобу, что этот спектакль не должен выйти, что он слишком провокационный и вообще некрасивый. Это было в прошлом году.

Сложность заключалась еще и в том, что я поставил задачу перед коллективом самим написать мюзикл. И мы, в принципе, справились. Это для меня один из наиболее интересных опытов, как композитора. Надеюсь, в июле мы спектакль закончим. И это тоже, наверное, будет большой скандал.

Всё-таки тема скандала невольно присутствует. Повторяюсь, я не ищу скандалов. Я просто знаю, что стоит мне повернуть за угол, там обязательно будет меня поджидать чувак с дубиной. Почему-то у меня по-другому не получалось.

Постоянно встречаешь этих уятменов, моралистов, функционеров. Всех тех, кто блюдет девственность умов. Для них мои работы идеальный повод проявиться, как высоко духовным существам.

Кочевник в тебе ещё не умер? Ты до сих пор без собственной жилплощади? Всё так же переезжаешь с квартиры на квартиру? Да. Думаю, в общей сложности, сменил уже 20 квартир.

Сколько живешь на последней квартире? 2 года.

Это уже начало какой-то осёдлости. Может быть.

У меня есть интуитивный страх, что Казахстан меня всё-таки не примет. Есть какое-то ощущение, что однажды мне придётся отсюда уехать. И это никак не связано с экономикой. Мне просто кажется, что в один прекрасный момент я буду вытолкнут отсюда. Поэтому необходимость открытых перспектив до сих пор у меня остаётся.

Ответить

Your email address will not be published.